fotinya_ru: (Default)
[personal profile] fotinya_ru
«Я человек-ухо», - говорит она про себя. Выслушать тысячи, десятки тысяч рассказов-исповедей, свидетельств самых разных людей, пропустить их через себя, а потом выстроить-соединить в одно целое, многоголосое, многоцветное повествование, составляющее мозаичную картину времени, страны, жизни.
Мысленно перелистываю ее книги – и слышу эти голоса. «У войны не женское лицо». И навстречу книжному многоголосью начинают звучать еще и те голоса живых людей, с которыми она не говорила, которых она не знала.
«Я простудила себе голову еще на войне – и кто только придумал эти пилотки! Прикрыта одна макушка, и то не вся, то на один бок ты ее сдвинешь, то на другой. Все уши просвистело ветром, теперь вот болят. И виски. Там артерии проходят. А они все простужены еще вон когда…»
«Ездили рыть окопы, никто не считался, что ребенок маленький, грудной, что оставить его не с кем. С собой брала. Вот положу его рядышком, на край траншеи, недалеко, чтобы видно было, прямо на землю, подстелю что-нибудь, и он лежит. А куда деваться?»
«Остались в колхозе одни бабы да старики. Вот нажуешь ему хлебушка в тряпочку, сунешь в рот, на печку спеленатого положишь – и бегом в поле. Вечером придешь – а он с печки упал, лежит на полу и спит, тряпочку свою потерял, накричался, измучился, бедный, и спит…»
Потом слышу голос Анюты, младшей сестры моей свекрови. Анюта – мать не цинкового мальчика, он вернулся из Афганистана живым, Вовка, деревенский паренек, выросший на чистом воздухе, на парном молоке, на озере, в наших глухих лесах. Подруга говорила, что у нас, босоногих, с головой всегда будет в порядке, крепкая деревенская закалка. Но в Афгане Вовка увидел такое, что с головой у него после стало совсем не в порядке. Он вернулся домой и не находил себе места нигде и ни в чем. Метался, буянил, стал пить. Никого не слышал и не видел. На него страшно было смотреть. Однажды сказал: поеду я к отцу, мать. Она с ним тоже уж измучилась, а отец к тому времени умер. Подумала: на кладбище, что ли, решил съездить. Подождала немного и позвонила сестре. Пошли они вместе на кладбище. Мимо старого родительского дома шли и увидели мотоциклетный след в сугробе, а потом и сам мотоцикл на боку чуть поодаль. Пошли по следам во двор и нашли там бездыханного Вовку на крыльце – валялось рядом старое отцовское ружье…
Слышу тихий Анютин голос, как рассказывает она мне про Вовку, вижу ее застывшие глаза.
А следом слышу другой голос – он звучит из девяностых, из времени «сэконд хэнд», из перехода метро. Чистейшее сопрано – поет «Аве Мария», еще не видно, кто поет, но слышно из-за поворота. Я уже три дня подряд просыпалась с этой мелодией, сама не знаю, почему. Бывает, что привяжется какой-нибудь мотив и звучит сам по себе. Про эту мелодию так нельзя было сказать – привяжется. Я радовалась, что она опять начинала звучать, третье утро подряд. И вот я в метро, в холодном, продуваемом переходе, и «Аве Мария» звучит наяву. Бегу навстречу голосу и вижу : стоит пожилая женщина, закутанная в теплый вязаный платок, в валенках с галошами, в пальто, надетое на что-то еще толстое, стоит она – и поет. Не все пробегают мимо, несколько человек остановились и слушают. И я тоже. Даже зажмурилась пару раз – нет, открываю глаза и опять вижу, что поет именно она, замотанная платком поверх шапки, в валенках с галошами. Когда закончила, подошел к ней мужчина, пьяненький слегка, пожилой тоже, взял за руки в варежках: «Милая, милая, вам не здесь надо петь, вам нужен большой зал!» «Да кто же нам теперь даст большой зал?» «Как же вы тут, на холоде, одна?» «Мой муж заболел, не смог сегодня, а так мы с ним вдвоем…»
Подходили другие люди, совали ей деньги в варежки, не было у нее даже коробочки какой-нибудь для подаяния…
И еще вижу картинку из тех же девяностых. Наша деревня, пруд, гвалт купающихся у берега ребятишек. На берегу одевается парень в наколках – он недавно освободился из мест. Подходит к нему другой молодой парень, в форме – милиционер. И доносится по воде негромкий их разговор. Тот, который в форме, говорит тому, что в наколках: ты меня возьми, не пожалеешь, пистолет есть, все дела. А тот, в наколках, важный такой, неспеша пуговицы на рубашке застегивает, не сразу отвечает, буркает что-то вроде: посмотрим, поглядим.
Не всякая книга звучит так многоголосо и тем более не на всякую начинают отзываться другие голоса, вызванные из далекого, почти забытого. А забыто – значит, считай, и не было, нечего думать, переживать. А оно – было, и может прийти опять, то, от чего отмахнулись, открестились, выкинули из головы.
Она подняла труд неподъемный – все это выслушать и запечатлеть. Говорят: ее плохо знают в нашей стране. Это – наша печаль, что знают плохо.
Впервые после Бродского, а это было очень давно, Нобелевскую премию получил автор, пишущий на русском языке. Это главная радость сегодняшнего – холодного, снежного октябрьского дня. И она – радость не одного дня. Я думаю, что не только у меня сегодня навстречу голосам этого большого романа с продолжением, романа времени, в котором мы жили и живем, откликнулись и заговорили другие голоса, почти забытые. А это и есть, в том числе, признак настоящей литературы – будить наши чувства, нашу память, не давать зарастать быльем.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.
Page generated Jul. 22nd, 2017 08:40 am
Powered by Dreamwidth Studios