Oct. 8th, 2015

fotinya_ru: (Default)
«Я человек-ухо», - говорит она про себя. Выслушать тысячи, десятки тысяч рассказов-исповедей, свидетельств самых разных людей, пропустить их через себя, а потом выстроить-соединить в одно целое, многоголосое, многоцветное повествование, составляющее мозаичную картину времени, страны, жизни.
Мысленно перелистываю ее книги – и слышу эти голоса. «У войны не женское лицо». И навстречу книжному многоголосью начинают звучать еще и те голоса живых людей, с которыми она не говорила, которых она не знала.
«Я простудила себе голову еще на войне – и кто только придумал эти пилотки! Прикрыта одна макушка, и то не вся, то на один бок ты ее сдвинешь, то на другой. Все уши просвистело ветром, теперь вот болят. И виски. Там артерии проходят. А они все простужены еще вон когда…»
«Ездили рыть окопы, никто не считался, что ребенок маленький, грудной, что оставить его не с кем. С собой брала. Вот положу его рядышком, на край траншеи, недалеко, чтобы видно было, прямо на землю, подстелю что-нибудь, и он лежит. А куда деваться?»
«Остались в колхозе одни бабы да старики. Вот нажуешь ему хлебушка в тряпочку, сунешь в рот, на печку спеленатого положишь – и бегом в поле. Вечером придешь – а он с печки упал, лежит на полу и спит, тряпочку свою потерял, накричался, измучился, бедный, и спит…»
Потом слышу голос Анюты, младшей сестры моей свекрови. Анюта – мать не цинкового мальчика, он вернулся из Афганистана живым, Вовка, деревенский паренек, выросший на чистом воздухе, на парном молоке, на озере, в наших глухих лесах. Подруга говорила, что у нас, босоногих, с головой всегда будет в порядке, крепкая деревенская закалка. Но в Афгане Вовка увидел такое, что с головой у него после стало совсем не в порядке. Он вернулся домой и не находил себе места нигде и ни в чем. Метался, буянил, стал пить. Никого не слышал и не видел. На него страшно было смотреть. Однажды сказал: поеду я к отцу, мать. Она с ним тоже уж измучилась, а отец к тому времени умер. Подумала: на кладбище, что ли, решил съездить. Подождала немного и позвонила сестре. Пошли они вместе на кладбище. Мимо старого родительского дома шли и увидели мотоциклетный след в сугробе, а потом и сам мотоцикл на боку чуть поодаль. Пошли по следам во двор и нашли там бездыханного Вовку на крыльце – валялось рядом старое отцовское ружье…
Слышу тихий Анютин голос, как рассказывает она мне про Вовку, вижу ее застывшие глаза.
А следом слышу другой голос – он звучит из девяностых, из времени «сэконд хэнд», из перехода метро. Чистейшее сопрано – поет «Аве Мария», еще не видно, кто поет, но слышно из-за поворота. Я уже три дня подряд просыпалась с этой мелодией, сама не знаю, почему. Бывает, что привяжется какой-нибудь мотив и звучит сам по себе. Про эту мелодию так нельзя было сказать – привяжется. Я радовалась, что она опять начинала звучать, третье утро подряд. И вот я в метро, в холодном, продуваемом переходе, и «Аве Мария» звучит наяву. Бегу навстречу голосу и вижу : стоит пожилая женщина, закутанная в теплый вязаный платок, в валенках с галошами, в пальто, надетое на что-то еще толстое, стоит она – и поет. Не все пробегают мимо, несколько человек остановились и слушают. И я тоже. Даже зажмурилась пару раз – нет, открываю глаза и опять вижу, что поет именно она, замотанная платком поверх шапки, в валенках с галошами. Когда закончила, подошел к ней мужчина, пьяненький слегка, пожилой тоже, взял за руки в варежках: «Милая, милая, вам не здесь надо петь, вам нужен большой зал!» «Да кто же нам теперь даст большой зал?» «Как же вы тут, на холоде, одна?» «Мой муж заболел, не смог сегодня, а так мы с ним вдвоем…»
Подходили другие люди, совали ей деньги в варежки, не было у нее даже коробочки какой-нибудь для подаяния…
И еще вижу картинку из тех же девяностых. Наша деревня, пруд, гвалт купающихся у берега ребятишек. На берегу одевается парень в наколках – он недавно освободился из мест. Подходит к нему другой молодой парень, в форме – милиционер. И доносится по воде негромкий их разговор. Тот, который в форме, говорит тому, что в наколках: ты меня возьми, не пожалеешь, пистолет есть, все дела. А тот, в наколках, важный такой, неспеша пуговицы на рубашке застегивает, не сразу отвечает, буркает что-то вроде: посмотрим, поглядим.
Не всякая книга звучит так многоголосо и тем более не на всякую начинают отзываться другие голоса, вызванные из далекого, почти забытого. А забыто – значит, считай, и не было, нечего думать, переживать. А оно – было, и может прийти опять, то, от чего отмахнулись, открестились, выкинули из головы.
Она подняла труд неподъемный – все это выслушать и запечатлеть. Говорят: ее плохо знают в нашей стране. Это – наша печаль, что знают плохо.
Впервые после Бродского, а это было очень давно, Нобелевскую премию получил автор, пишущий на русском языке. Это главная радость сегодняшнего – холодного, снежного октябрьского дня. И она – радость не одного дня. Я думаю, что не только у меня сегодня навстречу голосам этого большого романа с продолжением, романа времени, в котором мы жили и живем, откликнулись и заговорили другие голоса, почти забытые. А это и есть, в том числе, признак настоящей литературы – будить наши чувства, нашу память, не давать зарастать быльем.
Page generated Sep. 25th, 2017 02:30 am
Powered by Dreamwidth Studios